Коричневый август, или Голос страдания

Анна ДОЛГАРЕВА, Роман ПЛЕТНЕВ

Тринадцатого августа 2014 года в поселок Новосветловку Краснодонского района вошли украинские боевики из батальона «Айдар». Эти нежданные «гости» навсегда запомнились жителям поселка нечеловеческими зверствами, достойными коричневых немецко-фашистских оккупантов времен Великой Отечественной войны. Две недели «айдаровцы» грабили мирных людей, разрушали и без того немногочисленные памятники на территории поселка, во всевозможных смыслах этого слова терроризировали новосветловчан.

 

О двух неделях ада, устроенного в поселке «Айдаром», снято немало телесюжетов и написано статей. В том числе и о «судном дне», который нацисты из этого батальона устроили населению Новосветловки, когда 18 августа, на шестой день своего присутствия в поселке, под угрозой расправы согнали десятки человек в местный Свято-Покровский храм. Продержали там без еды и питья (детям, правда, дали воды) весь день, а затем – отпустили. Отпустили, после того, как некоторое время прикрывались этими людьми – женщинами, стариками, детьми, в том числе грудными (!) – в артиллерийском противостоянии со стремительно наступавшим ополчением. Отпустили — в ночь, озаряемую огнями артиллерийских орудий, повелев бежать группками по пять человек. Бежать по единственной изборожденной снарядами дороге к родным домам, откуда другие «айдаровцы» уже успели вынести все, что только можно было вынести (а что нельзя: габаритные стиральные машинки, телевизоры и тому подобное – попросту расстреляли).

Философ Мераб Мамардашвили когда-то написал в дневнике такую фразу: «Хоть что-то вынести из этой беды». Беда, случившаяся с новосветловчанами, неизбывна. Эти люди вынесли из нее смертный ужас, который испытали, на коленях вознося молитвы под аккомпанемент канонады и направленными на них дулами автоматов. Спустя полтора года мы выносим из этой беды опыт зверского обращения с мирным населением, за который нацистские преступники рано или поздно должны ответить. Ответить перед лицом закона. Дальше пусть говорит страдание, воплощенное в голосах людей, которые пережили коричневый ад, куда их огнем и мечом две недели подряд погружали украинские нацисты.

1280X720.Still002

Федор:

— Вошли трое или четверо. Двое сразу в дом. Мы сидим в саду, едим, у нас там столик стоит. Спрашивают: «Шо вы тут робыте?». Отвечаю: «Позавтракать собрались». Говорят: «На колени». Ну есть – стали на колени. Паспорта наши проверили. Говорят: идите в церковь. Мол, какая-то там регистрация должна проходить. Сделаете и назад вернетесь. Ворота, говорят, оставляйте открытыми, и двери в дом тоже. И вот мы в шортах, с одними паспортами приходим в эту церковь. Это где-то полдесятого утра было. Загнали нас, рассадили. Ну, понятно, что никто никого не поил, не кормил, тут ничего не было, даже воды не было попить.

Согнали всю нашу улицу, сорок девять человек. До вечера сидим. Женщины начинают проситься коров подоить. Не пускают. Аргументируют тем, что будет обстрел, и как раз улица наша вот за этим окном, Краснозвездная, попадает под огонь.

Положили здесь спать. На полу. Тупо на полу: ни укрыться, ни под голову подложить. Вместо подушки у нас была газовая труба. Где-то в начале одиннадцатого начался обстрел. Обстрел был жесточайший. Нас спасли столы: мы под ними попрятались. Рухнула лепнина с потолка, все окна повылетали. Шесть сантиметров у меня шов на колене.  В целом, наверное, двенадцать часов мы здесь провели. Когда согнали в церковь, то при этом заставили оставить открытыми двери в дом. И они пошли мародерить. Из дома моего брата вынесли даже постельное белье. Машину у меня угнали. Телефоны отобрали. Повыносили из домов даже обувь.  Ну, я не знаю, может, людям нужнее было.

 

1280X720.Still004

Евгения Ковтун:

— Во время оккупации украинскими войсками я находилась в поселке. Когда зашли, стреляли. Стреляли куда ни попадя, то ли пьяные, то ли обкуренные. На следующий день мы вышли из подвала. Разводим костерки, чтобы приготовить чай. Электричества и газа у нас не было. И тут ко мне во двор падает две мины. Это было около девяти часов утра. Ранило тогда мою дочь. Черепно-мозговая травма. И зятя, но зятя легко. И такой сумасшедший начался обстрел в тот день – уму непостижимо.

Куда бежать, что делать — непонятно. Всю ночь я проплакала над дочкой в подвале. Чем могла, тем помогла. Потом утром пришла в их комендатуру. Это был следующий день, 17 августа. Так и так, говорю, у меня раненая дочь, мне надо ее вывезли. Пригласили какого-то лейтенанта. Он говорит: никто никого никуда вывозить не будет. У нас, мол, есть свой фельдшер и обращайтесь к нему. Я говорю: что мне фельдшер, если у дочери дырка в голове? Прогнали меня. Я через два часа назад вернулась. Прошу, умоляю. Нет. После двух часов я тоже прихожу, взяв в руки белый флаг – иначе они стрелять начинали. Слышу, как паренек пошел за старшим, и говорит: «Опять пришла эта бабуля, просит вывезти дочку». А старший на чистом русском языке отвечает: «Слушай, да возьми ты ее и пристрели, пусть она тут не лазит». И это все буквально в пяти метрах от меня.

18 августа заходят в девять часов четыре автоматчика во двор. Ни о чем не говоря, двое пошли в дом проверять, двое осталось. Говорят: «Идите в церковь». Я говорю: «А что мы там забыли, в вашей церкви?». Говорят: «Сейчас будут со стороны Лобачево палить Градами, и чтобы сохранить ваши жизни, мы хотим вас в церкви собрать». Я, конечно, понимаю, что это церковь, но так-то это такое же здание, как и остальные. Мы привыкли обстрелы в подвалах пережидать. Я говорю: «У меня раненая дочь в подвале лежит, я не могу». Он отвечает: «Слушай, бабуль, я тебя уговаривать долго не буду, мне легче бросить гранату в твой подвал».  Ну что, против гранаты я не попру. Говорю зятю: вытягивай Татьяну из подвала. Вдвоем мы притащили ее сюда, под церковь.

Там уже люди были, возле церкви. Человек с автоматом на лавочке сидел. Он говорит: все, мол, садитесь под стенку церкви, с этой стороны. А зачем мы сюда, получается, пришли? Вы же хотите нас сохранить якобы, так зачем вы нас сажаете под стенку? Чтобы мы все осколки на себя собрали? Ну, говорит, не хотите под стенкой сидеть — ломайте замок, заходите в церковь, там сидите. Мы зашли. Потом явился военный. Как у нас говорят, грузинской национальности. Говорит: православные есть? На колени становитесь и молитесь. Стоит с автоматом и заставляет нас молиться. Ну, мы встали на колени, и я тоже встала. Молюсь и думаю: это последняя, наверное, минута жизни моя и моего ребенка. Потом пришел молодой человек. Сказал, что он представитель батальона «Айдар». Говорит: там возле Лобачево, где ополченцы стояли, есть ложбинка, если вы скажете, что там прячутся танки, вас всех помилуют. Да откуда я знаю? Я что, была в том лесу или в той ложбинке? Никто ничего не сказал.

Дальше. Уже часиков десять. Заходит человек, берет шандал на восемь свечей, вставляет в него свечи, зажигает. Ставит возле среднего окна. Мы же знаем, что ночью ни свечей нельзя, ни электричества, ни подсветки от мобильных телефонов. А он у окна шандал ставит и нам говорит под стенку ложиться. А сам на стуле у дверей садится с автоматом. Потом раздается три выстрела. Он выходит за дверь, и через секунду-две начинается ураганный огонь. Церковь выстояла, наверное, действительно только благодаря Богу. Ее трясло со всех сторон. Это такой ужас, я даже рассказать не могу. Потом в купол попало. Темно, ничего не видно, дышать нечем, потому что облетела вся штукатурка. Мы ломимся в двери наощупь, а они закрыты. Потом в другие двери. Нас не выпускают. Рвутся снаряды. И вы же понимаете, слышно, с какой стороны по церкви бьет. Под обстрелом была южная стена. Так вот Лобачево у нас на севере, а на юге Комиссаровка, где стоят ВСУ. Стреляли с Комиссаровки по нам. И дырка в куполе была с южной стороны. Потом чуть-чуть стихло. Я подхожу к автоматчику и говорю: «Либо сразу стреляйте, либо я пойду домой: оставьте в покое меня, я заберу свою дочь и уйду». А он отвечает: «Мать, не нервничай. Сорок минут не будет обстрела, если за сорок минут вы успеете добежать до своего дома, то идите». Ну, вот откуда у него такие данные, что сорок минут не будет? Вы не знаете? И мы бежим огородами, а над нами снова стреляют Грады. Я вам даже рассказать не могу, как страшно. Вы не знаете, за что мне это? У меня пятьдесят лет трудового стажа. За что меня Украина так благодарит?

1280X720.Still003

Анатолий:

— Восемнадцатого августа примерно в 11 часов дня приходят три человека в армейской форме без опознавательных знаков с надписями «Айдар». И в категорической форме приказывают взять паспорта и идти в церковь на регистрацию. Я спросил, можно ли идти одному, без супруги, ответили, что нет. В одиннадцать тридцать мы с супругой пришли сюда. Здесь было человек около сорока. С паспортами мы явились, все, как положено, но дальше никто ничего не проверял. Мы сидели и ждали. Когда нас, скажем так, категорически сюда пригласили, то сказали, что двери в домах должны быть оставлены открытыми. Начало темнеть. Это было уже около половины десятого вечера. Нам сказали, чтобы мы сидели здесь, потому что начнется артобстрел, а церковь – это типа самое безопасное место. Ну, безопасное – так безопасное. Там оно где-то вдалеке что-то взрывалось, бухало, но у нас спокойно было. А потом где-то в районе двадцати трех часов в нас как прилетело. Я так понял, что это все-таки был Град. Потому что по нам 8 или 12 взрывов посыпалось, стекла полетели внутрь, что-то попало в купол, и купол обрушился. Все это происходило в полной темноте.

Стреляли со стороны аэропорта (Луганска — «Луганск-1») и Комиссаровки, которые под ВСУ. Когда купол рухнул, естественно, началась паника. Возле меня сидела женщина с ребенком, я им помог выбраться на улицу. Человека с автоматом, который нас охранял, уже не было, но пришел другой и велел нам расходиться по домам. Я помог детей развести по домам. А когда пришел в квартиру, там было все вверх дном перевернуто. Я так понимаю, что искали драгоценности. Ну, кое-что нашли. А так то, что можно было по мелочи вынести — видеокамера там, часы — все-все вынесли. А когда пошли в гараж, оказалось, что машины нет. Пришел я к коменданту, написал заявление. Сказали, что будут искать. Ну и не нашли, естественно.