Проза – форма покаяния…

Андрей ЧЕРНОВ

Интервью с писателем Даниэлем Орловым

Даниэль Орлов – прозаик, геофизик по образованию, автор сборника стихов и четырёх книг прозы. В 2015 год получил премию им Н.В. Гоголя за роман «Саша слышит самолёты». Член Союза писателей Санкт-Петербурга. О проблемах русского общества, Украинской катастрофе и об отношении к военным событиям в Донбассе писатель рассказывает в интервью порталу «Луганск 1».

У КРОМКИ НЕБЫТИЯ

– В 2014 году госпереворот в Киеве привел к колоссальному разлому в обществе – не только Украины, но и России. Как вы, Даниэль Всеволодович, оцениваете этот разлом? Возник ли он одномоментно? Или он долго назревал?

– Мне видится, что это традиционно навязанная консервативному русскому сознанию повестка дня. Большая Россия давно живёт в романтическо-буржуазной виньетке российского западничества. Общество через поколение вновь и вновь призывают совершить ритуальное самоубийство на глазах условно цивилизованного мира, оставив в качестве предсмертной записки тома великой русской литературы.

Пока эта предсмертная записка пишется, опасности нет. Но когда литература пропадает, когда вместо обстоятельного разговора в прозе и поэзии возникает деконструкция формы, это сразу же отражается на сознании народа. Народ перестаёт чувствовать себя в бесконечности и гармонии исторического процесса, теряется между изломанными деконструкторами мыслями, чувствами, ошмётками языка.

В тот же миг оборотистые авантюристы седлают коллективную рефлексию общества и с гиканьем погоняют на пулемёты. Так случилось и в этот раз на Юге Большой России. Так могло случиться чуть раньше в Москве, но каким-то чудом не случилось, удержалось на самой кромке бытия и небытия. Однако общество успело заглянуть за край, ужаснуться и обратно повернуть на торную дорогу. А на Украине не смогли.

– Что значит «заглянуть за край»? Что вы имеете в виду?

– Протестные события 2011 года, гражданский отклик столичных горожан на кажущуюся явной несправедливость выборов. Это был естественный благородный порыв, стремление продемонстрировать факт собственного социального существования. И большинство вышло из своих домов и пошло на площадь. А на площади их встретили отнюдь не штыки солдат и казачьи нагайки, а клоуны походного балагана, которые упивались собственной значимостью, единожды на халяву получив такую благодарную аудиторию.

Коллективный морок спал. Горожане про ту развесёлую компанию всё поняли и решили «да хоть с чёртом лысым, только не с этими». И большего подарка российскому консерватизму, нежели сделала подобная оппозиция, никто никогда не делал. С тех пор, именно с 2011 года, не раньше, началась настоящая консолидация интеллигенции вокруг весьма условной парадигмы Русского мира.

А те, кто спустя пару лет вышел на улицы в Киеве, возликовали от собственной смелости, и выстрелы в спину приняли за праздничный фейерверк. Сейчас только начинают что-то понимать.

– И что понимают?

– Пока про себя не очень много. А про «коллективный Запад» и «друзей Украины» уже кое-что. Понимают, что позавчера Запад за гильотину, «друзья Украины» тоже за гильотину, вчера Запад за расовую теорию, «друзья Украины» тоже за неё (забыли только или сделали вид, что не было такого), завтра за однополый брак между детьми – эти туда же.

Однако всё под лозунгами «свобода», «равенство», «братство». Хорошие слова. На деле девиз один: «за увеличение ссудного процента!», но он не озвучивается. Великая европейская культура, которая была протестующим откликом на происходящие в европейских странах процессы и которая ныне должна служить примером высочайшего служения, переформатирована лилипутами на обслуживание потребителя с вечным «чего изволите?».

Те, кто малевал лозунги на стенах Сорбонны и бегал с голыми сиськами по столицам европейских городов, сейчас заседают в парламентах. И всю демократию, всю прекрасную идею социальной справедливости они низвели до возможности писать на стенах и показывать эти самые голые сиськи. За эту возможность, ну ещё за ссудный процент и авторские права они готовы начать хоть третью мировую. И Украина тут только картонка для шулерских игр на рынке.

ПРЕВРАЩЕНИЯ

– Затронул ли этот процесс мировоззрение российских писателей? Творческую интеллигенцию?

– Безусловно. Для многих литераторов открыто заявить о своём неприятии либерального миропонимания – это серьёзнейший поступок. У нас ведь как? Есть условное патриотическое гетто, в которое загнаны «Наш современник», журнал «Москва», «Литературная газета». А есть все остальные. К этому положению вещей все привыкли. Традиционно, редакции толстых журналов, редакторы книжных издательств, руководители фестивалей, члены оргкомитетов премий – это «прогрессивно мыслящие люди».

Прогресс, тем ни менее, в их понимании – исключительно движение в сторону «западных ценностей», как бы они в исторической перспективе ни менялись. И вдруг огромное количество авторов, принятых, что называется, в дому, единовременно оказываются инфицированы не западными, а просто нормальными, естественными, самыми что ни на есть человеческими ценностями, потому оказываются «нерукопожатными».

Печатать их вроде и неловко перед коллегами, но и вычеркнуть из литературного процесса нельзя, процесс увянет, потому как движение – это всегда поток, не ручеёк. А поток последние годы питается духом осознания Большой России, духом ответственности за её судьбу, за нашу общую судьбу. Возможно, дальше будет иначе, но сейчас именно так.

И плотину этому строить нет смысла. Умные редакции потихоньку от коллег из других журналов опустили в поток колёса своих издательских мельниц, хотя в общественном дискурсе показательно отстранились от борьбы. Кстати, если посмотреть многочисленные коллективные письма против «всего плохого за всё хорошее», вы там подписей главных редакторов «толстяков» не найдёте.

Возвращаясь к писателям, которых наблюдаю близко, что называется, в дикой природе, с удивлением замечаю, что чем громче человек заявляет о собственной приверженности демократическим принципам, тем нетерпимее он к иному мнению, тем отчаянней стремление извести это мнение под корень. Иной раз кажется, что дали бы в руки какому переводчику или детскому писателю хрестоматийную шашку, на голову шлем с шишаком, а дальше – «много в поле тропинок, только правда одна».

Что-то подобное случилось с некоторыми писателями на Украине, сменившими курточки из варёной джинсы девяностых на полувоенную форму. Большинство – несчастные обманутые люди, однако скотства это не объясняет.

– Что вы имеете в виду?

– Одобрение событий в Одессе второго мая, поддержку реального сегодняшнего геноцида русских в Донбассе. Этому благополучно выписываются индульгенции украинскими и некоторыми русскими литераторами. Они забывают, что писательское служение – это служение милосердию и справедливости, а не лукавое оправдание злодеяний. Впрочем, Бог им судья.

РУССКИЕ ЛЮДИ

– Вот, давайте немного о служении. Нынешняя ситуация вокруг передачи Исаакиевского собора РПЦ – часть общего разлома?

– Часть большого обмана. Для меня не может быть вопроса, надо ли отдавать Храм Церкви или не надо. Такой вопрос просто не может возникнуть по определению. Если он в моей грешной голове появится, я рысью по Кронверкскому проспекту побегу на раннюю исповедь. Потому комментировать мне эту ситуацию не хотелось бы. Радует, что среди моих товарищей весьма разных политических взглядов сторонников секуляризации не так много.

– Как воспринимается война в Донбассе жителями северной столицы?

– За всех ленинградцев говорить неправильно. Однозначно, что великая трагедия. Далее вокруг понимания эпической сути происходящего можно «накрутить» метафорический кокон пристойности. И что там, в сердцевине кокона, уже не так и видно. Но внутри него, несомненно, человеческая боль, смерть, грязь, человеческая низость и наоборот – примеры необыкновенной высоты человеческого духа. Уверен, что эти примеры есть и в этих, да и в тех окопах. По обе стороны – русские люди. Это самая из страшных войн – гражданская война.

Для меня, скажем, нет сомнений в том, кто прав, а кто нет. Я свою сторону выбрал. У меня есть сомнения в другом: всё ли я сделал как литератор, как русский человек, чтобы помочь Донбассу. Скорее всего, что ничтожно мало даже по своим силам.

– Как вы думаете, возможен ли «вечный» раскол между Россией и Украиной? Или рано или поздно наступит примирение?

– После того, как киевская буржуазная шпана пошла войной против населения восточных территорий, рекрутировав для этого бедолаг из числа своих же граждан, я перестал общаться со многими украинскими коллегами. Я перестал их понимать, они перестали понимать меня, и у нас не возникает желание вновь найти общий язык.

Но это скорее не проблема между гражданами двух стран, а проблема внутри единого писательского сообщества, которое как линза концентрирует самые радикальные течения, чтобы потом «жечь глаголом». Для меня, например, Одесса после «второго мая» стала вообще невозможной. Этому городу требуется некое коллективное покаяние, некая мистерия возвращения к человечности. Одесса в русском сознании, в русской культуре ассоциировалась с «Одесскими рассказами» Бабеля, с Марком Бернесом, с Утёсовым, наконец, с ироничной прозой Жванецкого. Ныне слово «Одесса» стала синонимом «Хатыни».

Возможно, просто я такой впечатлительный. Менее экзальтированные российские литераторы с удовольствием продолжают туда ездить и выпивать с местными эпигонами Бродского, которые изо всех сил стараются публично оправдать скотство и бесчеловечность.

А примирения между Россией и Украиной ждать не надо. Мы, в России, с Украиной не ссорились. Мы с болью смотрим на то, что у вас происходит. Душа от того не на месте. Во всех храмах на Руси ежедневно молятся за наших братьев и сестер на Украине.

НА ВОЛОСКЕ

– Часть русских писателей (т.е. тех, которые пишут на русском языке) Украины действительно поддержала госпереворот, уверяла весь мир, что на Украине «бандеровцев нет». Но теперь некоторые из русских писателей Киева «узрели» свои ошибки. Как вы думаете, таких прозрений со временем будет больше?

– Это вы сейчас Александра Кабанова имеете в виду? Мне позиция Саши понятна, хотя и не близка. Однако Саша, показательно дистанцируясь от политики, делает всё, чтобы культурная связь между Россией и Украиной не прерывалась. Это точно на пользу обеим странам. За что честь ему и хвала. И мы в Русском ПЕН-Центре очень внимательно следим за тем, чтобы с его головы не упал ни единый волосок.

Но гораздо сильнее мы переживаем за тех писателей, которые не идут на компромисс с киевским режимом, которые из-за своего творчества и гражданской позиции действительно оказываются под прицельным вниманием новой украинской «дефензивы», таких, как поэты Андрей Дмитриев или Роман Скиба. Последнему на «Киевских лаврах» неонацисты обещали и устроили погром.

Некоторых своих коллег я даже назвать в этом разговоре не могу, потому что это элементарно опасно для их жизни. Я недавно готовил материал по современному пониманию свободы слова. Связался со своим товарищем на Украине, говорю, мол, хочу про тебя написать, потому что переживаю очень, а он в ответ: «Ты рехнулся! Я тут на волоске от тюрьмы или смерти. Молчи лучше. Вот посадят или убьют, тогда и пиши».

Конечно, само существование Русского ПЕН-Центра очень неудобно абсолютно карманному неонацистскому режиму, украинскому ПЕН-Клубу, глава которого Мыкола Рябчук, судя по его недавнему интервью, мечтает лишить Русский ПЕН-Центр международной аккредитации.

Судьбой моего ровесника Олеся Бузины украинский ПЕН не был озабочен, хотя все знали, что Олесь под диким давлением. В итоге Олеся Бузину убили. Но украинский ПЕН эта трагедия не трогает: ерунда какая, убили писателя за то, что писал и говорил правду.

Журналиста Руслана Коцабу посадили, украинский ПЕН не шелохнулся. Сейчас журналист Василец в тюрьме, известные киевские литераторы бояться слово лишнее сказать, а Мыкола Рябчук всерьез озабочен тем, что русские писатели такие-сякие выгнали провокатора из своих рядов. Тут, конечно, сразу есть до всего дело.

– Что вообще делать русским писателям Украины в условиях радикализации украинского национализма?

– Запоминать. Это страшно для настоящего писателя, человека обладающего пограничным сознанием, оказаться в кипящем бульоне из человечины. Но остается одно: думать и запоминать. Пройдут годы, прежде чем появятся первые ответственные прозаические произведения об этой общеславянской трагедии. Пока мы видим только публицистику более или менее талантливую, но как всякая публицистика, ангажированную. Проза появится не скоро. Проза – форма покаяния. До этого пока далеко.

ПЛОТНОСТЬ ВРЕМЕНИ

– В вашем романе «Саша слышит самолёты» много ностальгии по советскому прошлому, ностальгии, скажем так, не по утрате государственного величия – об этом очень многие пишут, а ностальгии по утрате невзрачных, на первый взгляд, примет времени. Это придаёт тепла книге. В чем загадка этого явления?

– Спасибо за добрые слова! Я люблю своих персонажей. Люблю их и жалею. И пытаюсь понять мотивы их поступков, закономерности судеб. Для этого надо то приближаться к ним, чтобы внимательно разглядеть детали, то отдаляться во времени и пространстве. Но прежде их надо запустить в собственную душу и позволить там жить, пользоваться всем, что они в душе найдут, в том числе собственными воспоминаниями, эмоциями, страстями, в конце концов.

– Что вас движет на написание книг? Над чем сейчас работаете?

– Я недавно закончил большой роман «ЧЕСНОК», который с перерывами писал шесть лет. Последние полтора года ежедневно работал над текстом. Роман состоит из отдельных повестей, но собран единой сюжетной канвой, общими персонажами, общей метафорой. Когда скинул с себя этот труд, стало несколько неуютно от изменившейся гравитации.

Сейчас заканчиваю несколько рассказов для нового сборника, которые были начаты и оставлены мной до лучших дней. Думаю, что эти «лучшие дни» наступили.

– Великая русская литература ХIХ века ставила вопросы и давала на них ответы. Как, по вашему мнению, обстоит дело с русской литературой сейчас?

– Великой литературе девятнадцатого века наследовала не менее великая русская литература века двадцатого. Тем паче, что в двадцатом веке на русскую долю выпало столько испытаний, что любая другая национальная литература могла бы ими питаться столетиями. Однако у нас всё плотнее упаковано и во времени и в объемах текстов, нежели, скажем, у шведов или датчан, даже плотнее, нежели у англичан.

В этом русская литература с её поиском смыслов, на мой взгляд, перекликается с литературой немецкой, литературой нации, испытавшей в последние два века зеркальные беды. Однако я не очень знаю, что происходит у них сейчас, а у нас несомненный ренессанс. «Прорвало» поколение шестидесятых-семидесятых, которое долго молчало. Мы отрефлексировали произошедшее с нами, нашими родителями и происходящее с нашими детьми и готовы всерьез об этом говорить с читателем. Остается спросить читателя, готов ли он к такому разговору?