Из литературной летописи Донбасса. Аркадий Аверченко

Андрей ЧЕРНОВ, «Луганск-1»

К 135-летию со дня рождения

Говоря о пребывании Аркадия Аверченко в Донбассе, как правило, цитируют его фразу о Брянском руднике: «Между осенью и другими временами года разница заключалась лишь в том, что осенью грязь была там выше колен, а в другое время – ниже».

Шахтерские страдания

Аркадий Тимофеевич Аверченко – известный русский писатель-сатирик (30 марта 1881, Севастополь – 12 марта 1925 г., Прага). Автор более 40 юмористических и сатирических книг, редактор крупнейшего в дореволюционной России сатирического журнала «Сатирикон».

В Донбассе Аверченко оказался еще до начала писательской и журналисткой деятельности. Сын разорившегося купца, не получивший даже мало-мальского образования, не мог отыскать достойной работы и потому был вынужден отправиться очертя голову в Донбасс. С 1897 г.  он работает конторщиком на Брянском руднике, постоянно проживая на станции Алмазная (сейчас – территория Луганской Народной Республики). Шахтерский край оставил в жизни и биографии Аверченко значительный след, нашедший свое отражение и в творчестве писателя.

Донбасс в конце XIX века из тихого захолустья превратился в чудовищно огромный муравейник. После появления густой сети железных дорог в России каменный уголь Донецкого бассейна оказался очень востребованным. Значительным, мощным рывком развивалась черная металлургия региона. Сюда потянулись дельцы, скупщики угля, торговцы, а также многочисленный обездоленный, лишенный особого выбора люд.

Крестьяне со всех уголков Европейской части России шли сюда в надежде на крепкий заработок – нигде, как в Донбассе, нельзя было тяжелым трудом заработать большие деньги. Хороший шахтер зарабатывал не менее 1 рубля в день, за месяц набиралось рублей 20-23. Крестьяне шли сюда с надеждой поправить свои дела, «купить лошадь», как отмечалось это в воспоминаниях того периода. К тому же в России случились неурожайные годы, больнее всего ударившие по нечерноземью, и в промышленный регион, спасаясь от голода, двинулись целыми селениями.

Подавляющее большинство угольных и промышленных предприятий Донбасса оказались в руках иностранного капитала. А это означало, что регион становился не только промышленным сердцем страны, но и огромной дырой, через которую из России вымывались деньги, оседая в банках Германии, Великобритании, Бельгии, Франции.

Поэтому в Донбассе устанавливались откровенно колониальные порядки. Далеко не всем крестьянам, подавшимся в шахтеры на сезонные заработки, удавалось по сроку уезжать отсюда. Тяжелый, изнурительный и крайне опасный труд превращал человека в инструмент производства. Бесправное положение, унижения, которые приходилось терпеть от начальства, приводили к бессильному бунту – протесту не против порядка, а против своей горемычной жизни. Шахтеры отчаянно пили – до полной потери человеческого облика и сознания своего ничтожного существования. Забыть, забыть навсегда о том, кем ты стал!

Но в русском человеке здесь трагически сталкивались два начала. Одно, идущее от капитала, превращало его в бессловесный рабочий скот, другое, народное, требовало выплеска души. В фольклоре появляется даже новый жанр – «шахтерские страдания». Тягучие, тяжелые песни о трясине шахтерской жизни.

Поскольку Аверченко происходил из купеческого сословия, то имел определенные права. И в Донбассе он устроился конторщиком на станции Алмазная, где располагалась контора Брянского рудника. Труд конторщика, конечно же, был не особо престижным, но сохранял претензию на интеллигентность.

Сам Аверченко писал о руднике на станции Алмазная так: «Это был самый грязный и глухой рудник на свете. Между осенью и другими временами года разница заключалась лишь в том, что осенью грязь была там выше колен, а в другое время – ниже».

Но рудник – это не только природа. Это не только будни в необжитом и неблагоустроенном поселке. Рудник – это, прежде всего, люди. Аверченко изобразил легкой кистью фельетониста шахтеров – людей отчаянных и пропащих, живущих одним днем. Жанр фельетона сжат рамками, за которые невозможно выйти. Поэтому шахтерская жизнь у Аверченко показана ограниченно: без глубины, без связи с социальной действительностью, лишавшего человека человеческого. Не вина в этом Аверченко: он сказал то, что мог. Впрочем, и шахтерскую жизнь он узнал лишь едва-едва, бросив на нее взгляд со стороны.

Метла Божьего произволения

Под прицелом его сатиры оказались люди интеллигентные, служащие рудника –  конторщики, бухгалтеры, медицинские работники, инженеры и штейгеры. Все те, кто находился выше по уровню жизни и образованию, чем шахтеры. Именно они должны и могли бы выступать своеобразной промежуточной силой между светом знаний, культурой, цивилизацией и пошлостью, бездушием, бесчеловечностью нового промышленного рабства. Увы! «Интеллигентная» среда рудника изображена Аверченко еще более безжалостно, нежели простые безграмотные рабочие.

В автобиографии писатель приводит такие строки: «Служащие конторы отличались от рабочих тем, что меньше дрались и больше пили. Все это были люди, по большей части отвергнутые всем остальным светом за бездарность и неспособность к жизни, и, таким образом, на нашем маленьком, окруженном неизмеримыми степями островке собралась самая чудовищная компания глупых, грязных и бездарных алкоголиков, отбросов и обгрызков брезгливого белого света. Занесенные сюда гигантской метлой Божьего произволения, все они махнули рукой на внешний мир и стали жить, как Бог на душу положит. Пили, играли в карты, ругались прежестокими отчаянными словами и во хмелю пели что-то настойчивое, тягучее и танцевали угрюмо, сосредоточенно, ломая каблуками полы и извергая из ослабевших уст целые потоки хулы на человечество».

Тяжелая, абсолютно безрадостная картина нарисована Аверченко. Да и не только у него! Таким же безрадостным взором на шахтерскую жизнь посмотрел Викентий Вересаев. У него, поклонника старого крестьянского уклада, она вызвала еще большее отчуждение.

В этой среде работников рудничной конторы Аркадий Аверченко прожил около четырех лет. Увы, о ней мы знаем лишь из его «Автобиографии». Сохранились также небольшие фельетоны о шахтерской жизни («Вечер», «Молния» и др.). Но их сведения не являются абсолютно достоверными – автобиография писателя написана в свободном, исключительно литературном стиле, она изобилует шутками и (увы!) фактическими неточностями. А в фельетонах вымысел с реальностью смешаны настолько крепко, что зачастую неотделимы.

Нужно понимать, что для человека думающего, активного и устремленного выживание в глухой провинции, в отдалении от благ цивилизации было крайне тяжелым. Хотелось вырваться, поскорее уехать из постылых мест. Это и сделал Аверченко – подвернулась возможность перевестись в рудничное представительство в Харькове. Сюда Аверченко отправился с надеждами в корне изменить свою жизнь. По его собственному признанию, он был плохим конторским служащим, ленивым и строптивым, не раз вступавшим в споры с начальством. Но здесь, в одном из крупнейших городов Российской империи, Аверченко начинает писать.

Спасенье в «запойной» сатире

У Аверченко был удивительный дар – возможность выйти за пределы избитых, давно сложившихся устоев и норм. Думаю, что, входя в свой юмор и сарказм, он уходил от реальности, от трясины бытового мещанства, таким же образом, как уходили от него шахтеры Донбасса. Да, сатира и юмор Аверченко были сродни пьянству шахтеров, этаким бегством от реальности. Ведь сатира Аверченко была настолько «запойной», настолько ничем не ограниченной, что эта безграничность настраивала против него слишком многих сильных мира сего в России. Он становился врагом, его издания закрывали, а он был вынужден уезжать – из Харькова, потом из Петербурга-Петрограда, потом из Крыма в свои эмигрантские скитания.

Еще одним безусловным положительным свойством обладал талант Аверченко –  удивительным беззлобием, добродушностью. В 1925 году на смерть Аверченко известный русский писатель Александр Куприн отозвался так: «Счастьем для таланта Аверченко было то, что его носитель провел начало своей жизни не в Петербурге, в созерцании сквозь грязный туман соседнего брандмауэра, а побродил и потолкался по свету. В его памяти запечатлелось ставшее своим множество лиц, говоров, метких слов и оборотов, включая сюда и неуклюже-восхитительные капризы детской речи».

Донбасс также внес в сокровищницу впечатлений Аверченко свой вклад. Был этот вклад черен как каменный уголь, так же пачкал руки и лицо, но в себе он держал великий жар настоящей жизни. Настоящая донбасская жизнь тех лет была тяжела и беспросветна, и в своих фельетонах Аверченко отразил это. Но именно она научила его легкости слова, выхватывающего поразительную деталь и устремляющегося дальше – к смыслу, живой иронии, истинно интеллигентной насмешке над мерзостями жизни.